Жоржи Амаду. Мертвое море - КОНТРАБАНДИСТ
172 >
Сынок уже начинал ходить и играл с корабликами, которые мастерил
для него старый Франсиско. Брошенные в углу комнаты игрушечный поезд,
подарок Родолфо, дешевенький медведь, купленный Ливией, и паяц,
принесенный теткой, не удостоились даже взгляда своего маленького
владельца. В кораблике, вырезанном из обломка мачты старым Франсиско,
заключался для малыша целый мир. В тазу, где Ливия стирала белье,
кораблик плавал долгие часы под восхищенными взглядами деда и внука.
Он плыл без руля и кормчего и поэтому никогда на приставал к берегу, а
все описывал круги или вдруг останавливался посреди своего водного
пространства. И мальчик говорил на своем особом языке, похожем на язык
араба Туфика:
- Дед, делай бурю.
Старый Франсиско знал, что малыш хочет, чтоб над его бухтой
разразилась буря. Подобно Иеманже, бросающей на воду буйный ветер,
старый Франсиско надувал щеки и выдувал на таз-бухту яростный
норд-вест. Бедный кораблик кружился вокруг своей оси, мчался по ветру
с небывалой быстротой, а малыш радостно хлопал перепачканными
ручонками. Старый Франсиско еще больше надувал щеки, делая ветер еще
сильнее. И свистел, подражая смертоносной песне норд-веста. Воды
бухты, только что спокойной, как озеро, волновались, волны заливали
кораблик, который все больше наполнялся водой и наконец медленно
опускался на дно. Малыш хлопал в ладоши, а старый Франсиско смотрел на
тонущий кораблик с печалью. Хоть и была это только игрушка, сделанная
его собственными руками, но все же это был в конечном счете парусник,
который шел ко дну. Волны бухты успокаивались. Теперь она была тиха,
как озеро. Кораблик лежал на боку, на дне. Малыш засовывал руку в таз
и вынимал кораблик. Игра начиналась снова, и так старик и мальчик
проводили целые дни, склонившись над игрушечным морем, над игрушечным
кораблем и над настоящей судьбой людей и кораблей в настоящем море.
Ливия с печалью и страхом смотрела на заброшенных медведя и
паяца, на игрушечный поезд. Ни разу малыш не запустил его во дворе, не
устроил крушения. Ни разу не заставил медведя напасть на паяца. То,
что творится на суше, не интересовало его. Судьбы моря, а не земли,
занимали его воображение. Его живые глазенки неотрывно следили за
игрушечным кораблем, за его борьбой со штормовым ветром, вылетающим из
надутых щек старого Франсиско. А медведь, паяц и поезд лежали в углу,
заброшенные. Раз только надежда блеснула в сердце Ливии. Это было,