Жоржи Амаду. Мертвое море - ЗЕМЛЯ БЕЗ КОНЦА И БЕЗ КРАЯ
26 >
душе смешался образ, в котором все видели воплощение самой чистоты, -
образ матери - с образом женщины, отдающейся мужчинам за деньги,
сделавшей любовь профессией. Никогда не было у него матери. А нашел он
ее лишь затем, чтоб сразу же потерять, чтоб желать ее помимо воли,
чтоб почти возненавидеть память о ней. Есть лишь одна мать, которая
может быть одновременно женою, - Иеманжа, Матерь Вод. Потому так любят
ее мужчины прибрежья. Но чтоб узнать любовь Иеманжи, жены и матери,
надо умереть. Часто появлялось теперь у Гумы желание броситься в волны
с палубы "Смелого" во время бури. Тогда он отправится в плавание с
Жанаиной, тогда сможет он любить одной любовью мать и жену.
Но вот как-то вечером старый Франсиско привел на свое судно
какую-то мулатку, а сам ушел. Когда Гума поднялся на палубу в
засученных брюках, с обрызганными грязью ногами, она лежала, лениво
раскинувшись на досках, и взглянула на него как-то по-особому. Он
понял. С тех пор, как приезжала мать, прошло уже два года. Та, что
теперь явилась перед ним, должна бы прийти тогда, вместо матери. Было
бы лучше.
И когда большие тучи поглотили луну, он вывел шлюп на середину
гавани, а свежий ветер летел ему вслед, и со старого форта слышалась
музыка. Гума громко крикнул несколько раз - из гордости. Наверно, на
берегу старый Франсиско и другие взрослые мужчины говорят о нем и
смеются. Пусть! Он тоже уже мужчина, он знает, как обращаться с
женщиной. Теперь-то он сможет ходить на "Смелом" по всем портам, один,
как настоящий шкипер, хозяин парусной шхуны. Он пристал к берегу в ту
ночь в разгар бури, надвинувшейся внезапно. Мулатка при первых
раскатах грома испуганно прижала голову к его груди. Он улыбнулся,
подумав, что Иеманжа, верно, ревнует, потому и наслала на него ветер с
дождем.
Как-то раз (прошли еще годы, прошли еще женщины) старый Франсиско
чуть не разбил шлюп о подводные камни в излучине реки. Если б Гума не
бросился к рулю и не повернул его резко, то что б было со "Смелым"?
Поминай как звали... Старик опустил голову и за весь остаток пути ни
разу не улыбнулся. В тот вечер он не шутил, как обычно, с друзьями в
баре, не рассказывал разных историй. Когда возвращались, он передал
руль Гуме и лег, вытянувшись во весь рост на досках палубы, подставив
тело восходящему солнцу. Он сказал Гуме:
- Я плавал в этих водах больше тридцати лет...
Гума взглянул на дядю. Старик набивал трубку.
- Никогда я не уезжал отсюда, не манили меня другие земли.