Жоржи Амаду. Мертвое море - КОРАБЛЬ БРОСАЕТ ЯКОРЬ
81 >
подхватил женщину.
Гуме досталась совсем молоденькая, со смуглым лицом. Она очень не
походила на продажную женщину. Наверно, недавно попала сюда. В комнате
она сразу же стала раздеваться.
- Ты меня угостишь рюмкой коньяку, мой хороший?
- Можно...
- Тиберия! Коньяку!
Уже в одной рубашке, она взяла заказанный бокал, чуть приоткрыв
дверь. Выпила залпом, предложив предварительно Гуме:
- Хочешь?
Он щелкнул языком: нет, спасибо... Она растянулась на постели.
- Чего ты там ждешь? (Гума сидел в ногах постели.) Не хочешь?
Гума снял сапоги и куртку. Она сказала:
- Все сдается мне, что не за этим вы все пришли сегодня.
- Да нет. За этим самым.
Свеча освещала комнату. Она объяснила, что лампа перегорела,
"здесь в Кашоэйре так плохо с электричеством, знаешь?.." Гума,
растянувшись на постели, смотрел на лежащую рядом женщину. Она так
молода еще. А здесь скоро станет старухой. Такую же жизнь вела,
наверно, и его мать. Несчастная судьба. Он спросил женщину:
- Как тебя зовут?
- Рита. - Она повернулась к нему: - Рита Мария да Энкарнасао.
- Красивое имя. Но ты ведь не здешняя, верно?
Рита поморщилась.
- Видишь ли... Я здесь потому, что... - Она закончила фразу
неопределенным взмахом руки и печальным взглядом. - Я вообще-то из
столицы штата.
- Из Баии? Да ну?
- А что ж тут удивительного... Или ты подумал, что я деревенская
какая-нибудь?
- Я подумал только, что ты слишком молода для такой жизни...
- Горе веку не разбирает.
- А сколько тебе лет-то?
Тень от горящей свечи чертила причудливые зигзаги по стенам
комнаты с глинобитным полом. Женщина вытянулась на постели и взглянула
на Гуму:
- Шестнадцать. А зачем тебе, извини за вопрос?
- Ты еще очень молода, а уже ведешь такую жизнь. Слушай: я знал
одну женщину (он думал о матери), она очень быстро состарилась от этой
жизни.
- Ты что, пришел мне проповедь читать? Ты кто: моряк или поп?
Гума улыбнулся:
- Нет, я так... пожалел просто.
Женщина села на кровати. Руки ее дрожали.
- Не нуждаюсь в твоей жалости. Зачем ты пришел? Что тебе нужно?
И (кто знает почему) вдруг закрылась простыней от внезапно
нахлынувшего стыда. Гуме было грустно, и ее слова не казались ему
обидными. Он находил ее красивой, ей было всего только шестнадцать
лет, и он думал, что вот, верно, и мать была когда-то такой же. Ему
было жаль ее, и от ее жестких слов становилось еще грустнее. Он